Пулю свою ты не услышишь

Вьетнам красивая страна. Таких пейзажей как здесь, больше нет нигде. Влажные тропики и горы, будто накиданные сверху. Жара, пляжи, морской бриз, непроходимые дикие джунгли и … запах напалма. По крайней мере так было здесь в 1970 году.

Тогда Филипп Брамли, которому на днях стукнуло 20 лет, оказался во Вьетнаме не ради красот. Его по лотерее призвали в армию США и направили сражаться за свободу. Никто не мог толком объяснить, как война на диком клочке земли могла принести миру свободу и Брамли решил воевать не за свободу, а за армейских друзей. А когда никого не осталось, воевал за самого себя.

В этот день взвод, в составе которого тащился сквозь лес Фил Брамли, прочесывал небольшую долину. От жары и влажности одежда намокла изнутри и снаружи. И Фил часто прикладывался к фляжке с водой. Впереди шли два дозорных, а взвод растянулся на сотню метров.

Внезапно засвистели пули и где-то впереди затрещали выстрелы. Двое дозорных упали замертво, не успев ни подать сигнал, ни выстрелить. Взвод залег и затих.

Перед ними лежала груда камней, дальше почти плоская поляна, а еще дальше — заросли кустов и леса, откуда стрелял противник. До противника всего пятьдесят метров, а камни впереди слегка прикрывали узкую полосу, в которой ненароком оказался взвод. Вьетконг стрелял изо всех стволов. Сколько их, двадцать или тридцать огневых точек? Поднять голову означало почти наверняка лишиться жизни. Пули били по деревьям, срезали ветки и косили траву. В редком лесу на таком расстоянии надёжно спрятаться крайне сложно. Взвод лежал, ожидая приказа командира.

Через минуту свинцовый град прекратился и послышались крики на чужом языке. Противник организовывал то ли оборону, то ли нападение. Фил оглянулся назад. На первый взгляд сзади все были целы, только командир Карл Адамс стоял на четвереньках бледный и растерянный. Его вырвало. От страха, надо полагать. Вытерев наспех рот армейским шарфом, он позвал радиста. Фил сплюнул. Плохо дело, когда командир сдает. Вдобавок половина взвода новобранцы, которые также оцепенели. Его назначили всего неделю назад, вместо другого командира, отбывшего домой из-за ранения. Со слов штабных, он воевал здесь больше полугода, прошел пару страшных эпизодов и держался молодцом. Однако никто из взвода не видел его в деле, когда свист настоящей пули значит твою отсроченную на мгновение смерть. Говорят, что свою пулю ты не услышишь. А ту, что слышишь — уже пролетела мимо.

Как обычно, попав в передрягу, все солдаты, от опытных до тех, от кого вреда в бою больше, чем пользы, стали коротко молиться. Филипп прыгнул к камням, выбрал удобное место, прикрытое травой, припал туда и бегло осмотрел пространство перед собой. Противника не видно, за поляной только кусты, болотная трава и лес. Лес, который везде в этой стране. Влажный, густой, жаркий и непроходимый лес, поливаемый внезапными ливнями.

Противник также залег, ожидая ответного огня, чтобы определить, с чем ему предстоит иметь дело. Взвод тем временем ползком рассредоточился среди кустов и деревьев.

Фил оглядел местность: справа и слева располагались заросли кустарников, по которым можно незаметно перебежать и ударить с флангов. У них два пулемета, три гранатомета, полные рюкзаки боеприпасов и 42 автоматические винтовки. Достаточно, чтобы приготовить гуляш из отряда Чарли в 100 человек. Сзади высился густой лес для отхода, но до него не добраться без прикрытия.
Взвод занял позиции, заработали пулеметы и автоматические винтовки. Услышав их знакомые “голоса”, Фил задорно оскалился. Пусть почувствует ненавистный вьетконг, что с ним будут разговаривать на понятном ему языке — языке силы. Метнув пару гранат как можно дальше, он разрядил винтовку туда, где могли находиться партизаны. Плечо начало приятно зудеть от отдачи приклада. К нему подполз сержант Дин Хэнсон, суровый амбал с красными от кокаина глазами и лысым черепом. От него вечно несло застарелым потом. И если обычно Фил воротил от него нос, то теперь он был несказанно рад его видеть. “Давай, старина!” Хэнсон устроился в нескольких метрах справа и принялся шпиговать лес пулями, выплевывая ругательства. У Филиппа заложило уши от грохота стрельбы.

В ответ на взвод полетели гранаты и пули. Началась жаркая перестрелка. Теперь сектор разброса огневых точек расширился — похоже противник решил взять их в кольцо. Это была необычная тактика вьетконга. Чаще всего небольшие отряды Чарли нападали из засад и быстро отступали. Но сейчас — другое дело. Сначала в тенях травы и деревьев замелькали вспышки выстрелов, затем показались фигуры, которые вели огонь на ходу, падали для перезарядки, затем снова вставали и с настойчивостью бежали вперед. Фил оказался в самом центре жаркого котла. Он приподнялся и стал работать одиночными прицельно. Один.., второй.., перекат.., третий.., снова смена позиции, иначе пристрелят. Слева, не замечая его в горячке боя, выбежали трое молоденьких вьетнамцев с оружием, в измазанной глиной гражданской одежде. Двое залегли, а третий с колена опорожнил магазин в кого-то из взвода. Фил Брамли выпустил три пули и вьетнамец рухнул. Двое других еще хаотично стреляли перед собой. Фил видел их четкие профили: смуглые, утонченные, контрастные. Когда он убил второго, в камень рядом шмякнулась пуля, а мимо просвистела другая. Кто-то стрелял по нему и нужно скрыться. Третий вьетнамец заметил его, повернул лицо, вместе с ним потянулось и дуло автомата. Фил рискнул, задержался на мгновение, бегло навел оружие, и когда прицел почти достиг цели, с упреждением нажал на спуск. В момент выстрела ствол М-16 смотрел ровно в лицо противника. Брамли припал к земле, понимая, что сейчас уже мог оказаться мертвым. Ему просто не хотелось упускать такую цель!

Итак, Фил сделал нескольких вьетконговцев удобрением. Защищая свою страну от таких как Фил, они были готовы отдать свою жизнь. Но ему не нужна была их страна. Очевидно им промывали мозги не меньше, чем пытались это делать ему. Жалости к ним не было. Его не мучила совесть. В бою некогда рассуждать, решения принимаются мгновенно, и если уж ты с оружием попал на войну, то лучшая тактика — убивать, пока тебя не убили. Иногда он, как и другие, переходил границы. Хотя, есть ли на войне границы?

Три недели назад они зачищали деревню. Злые, уставшие, голодные, перегретые палящим солнцем. В каждом доме их могла ждать растяжка с гранатой, из-за каждого угла настигнуть пуля сражающегося до последнего Чарли, и даже гражданским не было никакой веры. Чарли и были все сплошь гражданские. В тот день он запомнил лицо одного подростка. Тот вышел перед матерью и на своем языке сказал “убирайся!” В его миндалевидных глазах читалась бескомпромиссная ненависть. Жгучая, непримиримая, животная ненависть. Утолить такую ненависть не сможет ничто, ни отступление, ни вывод войск из страны, только немедленная смерть у него на глазах. Филу на миг стало жутко. Это не был страх перед ним, но некая беспомощность. Фил ничего не мог с ним сделать, кроме как убить. Будь у него в глазах хоть капля уважения к американскому оружию или самому Филиппу Брамли, ничего бы не произошло. В следующее мгновение пуля Фила разорвала ему грудину. Мать бросилась к сыну, громко крича. Брамли до сих пор не знает, почему он это сделал. Он пристрелил и мать, родившую его, эту сморщенную от солнца, согнутую в работах и нищете женщину, вызывающую только жалость и омерзение. Выбежал ее младший сын и кинулся к матери, громко плача. М-16 Фила Брамли харкнул огнем еще раз. Мальчик сел на землю. Он перестал плакать. Глаза озирались по сторонам, ничего не понимая.
— Зачем? — спросил кто-то из солдат.
— Я убрал свидетеля, — ответил Фил.
— Добей, пусть не мучается.
Винтовка грохнула еще раз и мальчик упал рядом с матерью. Вопль поднялся по всей деревне. К Филу подключились и другие пехотинцы. Никто не нашел оружия или партизан. Они просто убивали. Гражданских и безоружных. Всех, кто двигался. Скоро деревня была завалена трупами крестьян и их детей. В домах, во дворах и на улицах лежали тела. Трудно было поверить в реальность происходящего. Лишь несколько солдат и офицеров не участвовали в этом, наблюдая с ужасом, но никто не посмел вмешаться.

Когда все закончилось, солдаты молча затащили тела в домики и подожгли, чтобы скрыть следы. Затем на это место прилетели вертолеты и основательно выжгли остатки напалмом. Филу обещали большие проблемы и даже электрический стул, но ему было все равно. Впрочем, он был уверен, что командование замнет это дело. Каким-то удивительным образом он не считал жителей Вьетнама людьми. Чарли, гуками, вьетконговцами, но только не людьми.

Однако бой продолжался. Тем временем противник, сполна отведав свинца, отступил и вел беспорядочный огонь из глубины леса. Дин Хэнсон, воевавший рядом с Филом, носил перчатки со срезанными фалангами, которые снимал только ночью и когда принимал душ. Одного или двух пальцев на правой руке не стало — только что оторвало пулей, и он заматывал рану бинтом прямо с перчаткой, безбожно ругаясь. Сзади стонали раненые. Им помогали те, кто оказался рядом.

Один из новобранцев лежал неподалеку, накрыв голову руками. Он был живее всех живых, но от страха ни разу не поднял голову. Было видно как часто он дышал и от него несло дерьмом. Фил громко окликнул его, затем еще громче. Новобранец ничего не слышал, кроме бешеного стука своего сердца.

Вдруг в воздухе загудели снаряды и посыпались один за другим на позиции взвода. Под ногами затряслось, заходило, словно вся земля превратилась в большой студень. Филипп Брамли бросился на землю. Из-за оглушения он больше ничего не слышал, лишь ощущал всем телом хлопки разрывов противопехотных снарядов. Американских снарядов! Летели куски земли, ветки, гарь била в ноздри, а воздух наполнился градом осколков. Он изо всех сил вжался в землю и с каждым разрывом, казалось, проникал в нее еще сильнее, как горячий нож в масло. Жуткий и необъяснимый страх навалился на него. Он не боялся смерти, как раньше в мирной жизни, но неожиданно почувствовал себя маленьким и беззащитным. Словно мышонок под пристальным взглядом матерой кошки, надеясь, что его не заметят. Он не ожидал, что артобстрел, это так жутко. Каждый упавший снаряд уносил жизни, вспарывал и разбрасывал вокруг желтую землю. Землю, в которую так хотелось провалиться, закопаться, найти спасение от адской осколочной бури. В такие мгновения ничего не важно. Ни то, что было в прошлом, ни то, что может быть будет в будущем. Важна только та самая секунда, пока ты еще живешь. Казалось, что взвод перемалывает огромная грохочущая машина, и следующий удар пресса или механизма дробления придется именно на тебя. От напряжения Фил раскрошил пару зубов и даже не заметил этого. Сердце больно стучало молотком в груди, он задыхался, воздух словно улетучился, сгорел, горло высохло и сдавленный кашель через силу вырывался наружу.

Наконец разрывы прекратились. Фил встал на четвереньки, чтобы отдышаться, кое как скинул рюкзак и осмотрелся — на первый взгляд ранений не было. Голова раскалывалась, перед глазами плыл горизонт, в ушах звенело. Он отряхнул винтовку и с усилием перезарядил. Руки плохо слушались.
В десятке метров справа шевелился сержант Хэнсон с изуродованными ногами, чуть дальше неподвижно лежало еще несколько тел. Фил подполз к Хэнсону. Ноги оторвало по колено, а остальное превратилось в фарш. Всюду много крови, которая растекалась по глинистой почве. Фил на секунду замешкался, решая, есть ли смысл перевязывать раненого. Затем он повернулся и попытался крикнуть тем, кто уцелел. Получился хрип:
— Это свои! Это наши! Свои били по нам! Где командир? Где этот чертов ублюдок?!
Ему никто не ответил, а может ответил, но он ничего не слышал. А может его не слышали. Хэнсон тем временем испустил дух. Филипп взял у него заполненные магазины к винтовке, поднялся на ноги и пригнувшись, заковылял туда, где лежала большая часть взвода. Он не помогал раненым, он искал командира и рацию. Командиру он хотел дать в морду, а по рации запросить вертолеты и отменить обстрел.

Перешагивая через половинки тел, огибая теплые кишки на кустах, изломанные, неестественно вывернутые фигуры, он так и не нашел командира Адамса. Способных сражаться оставалось около десяти человек. Будут ли еще сюрпризы? Брамли был уверен, что по ним стреляла американская артиллерия, располагавшаяся в трех – четырех километрах отсюда. Два дня назад он отдыхал на базе вместе с солдатами из состава артиллерийских расчетов. Алкоголь, женщины, наркотики. Тогда ему сказали, что пушки разместят ближе к этому месту, чтобы помогать взводу Брамли.

Хороша помощь, ничего не скажешь. Как опускаются руки, когда призванные помочь, с размаху калечат тебя! Как обесценивается общее дело! Как слабеет воля к победе! Как ликует враг! Неверные координаты передал командир по ошибке. Да и зачем нужна артиллерия, когда между позициями всего пятьдесят метров? Где командир и где же чертова рация, вместе с ее недоделанным радистом?!

Правый берц Фила наполнился кровью, но боли он не чувствовал. Нога слегка онемела, а куда именно зацепило неясно.
Снова полетели пули и гранаты от вьетконга. Остатки взвода стали отстреливаться, не подпуская врага близко. Фил залез в воронку и скрылся за стволом поваленного дерева. Достал перевязочный пакет, шприц, и вогнал себе в бедро смесь возбуждающего с морфием. Затем лег на землю около кочки и принялся стрелять по мелькающим фигурам Чарли. Бегать он уже не мог — нога постепенно отказывала, но ползать еще вполне получалось.

Скоро закончился запас патронов, а основная их часть осталась в рюкзаке, там у камней. Он вставил последний магазин. Это был магазин вонючки Хэнсона. Двадцать патронов. Фил огляделся. Чарли и не думали отступать. Потеряв в перестрелке также много своих, они залегли и стреляли из укрытий. От взвода же почти ничего не осталось. Пулеметы молчали. Зато стонали раненые. Где вертолеты? — подумал Фил. — Почему командир не вызвал вертолеты? Наше направление самое важное и нам должны были отправить вертолеты, как только мы нарвемся на Гуков!

По стволу поваленного дерева, за которым был Брамли, стреляли двое. Пули насквозь пробивали древесину, спасала только воронка от снаряда. Высунуться невозможно. Справа стрелял третий, от него не защищало даже дерево. Когда по ощущениям он стал перезаряжаться, Брамли приподнялся и выстрелил в него. Попал не сразу, с третьего или четвертого патрона. Теперь с этой стороны чисто. Он подполз к другому краю воронки, бегло высунулся, выпустил пару пуль и снова скрылся. В ответ раздалась очередь. В тот миг, когда очередь прекратилась, Фил снова поднялся, прицелился и выстрелил. Раздалась следующая очередь, но Фил задержался и по вспышке прицельно и быстро выстрелил три раза. После этого он снова укрылся за стволом дерева, предполагая, что остался еще один Чарли, с которым надо разделаться в ближайшие секунды. В магазине было чуть больше десяти патронов. Неожиданно тот справа, которого Брамли заткнул первым, выпустил очередь. Правая рука повисла, выронив винтовку, в боку захрустело и стало трудно дышать. Фил взял винтовку левой рукой, и сидя стал отстреливаться. Сейчас его могли убить в затылок, ведь там засел ближайший Чарли, но Фил стрелял и ничего не происходило. Он наконец каким-то чудом заткнул огневую точку, хотя целиться, держа оружие одной рукой уже не мог.

В следующий миг рядом разорвалась граната и опрокинула Фила на спину, и когда он упал, раскинув руки, ему показалось будто наступила ночь. А ночи в лесах Вьетнама темные. Почему сейчас ночь? Ведь вроде был день? Или они так долго сражались, что наступила ночь? Где сейчас взвод и где командир. Почему тошнит? Он машинально попытался подняться и хотя бы сесть. Левой рукой он ощупывал землю, но сил не было совсем, и дышалось с неимоверным трудом.

Вместо лица у него трепыхалось месиво из мяса, крови и зубов, и где-то среди всего этого клокотала гортань. А внутри проломленной груди изо всех сил, отчаянно спасая его, билось сердце. Боли не было, только страшное головокружение и адская тошнота. Словно сейчас из него выпадут все внутренности. Подбежали вьетнамские партизаны, но увидев его жалкое состояние, не стали тратить патрон, а переключились на остальных. Они добивали раненых и собирали трофеи.

Наконец вертолеты закружили над лесом. Командир не вызвал их, его убило в начале артобстрела, вместе с радистом. Командование, получив сигнал о запросе артподдержки, отправило вертолеты в тот район самостоятельно. Увидев, как они садятся на поляну, где только что кипел бой, Чарли разбежались. В том бою из 50 человек выжило 15.

Когда Филиппа Брамли призвали, он сначала сражался за свободу, потом за боевых товарищей, и когда никого из них не осталось, сражался за самого себя. А теперь он умер. Только его сердце отчаянно билось могучими ударами еще несколько мгновений, затем осеклось, ударило еще пару раз и замолкло насовсем.

Его опознали по жетону, отправили тело самолетом и похоронили в родном Арканзасе. Затем, по окончании войны, штат установил памятную плиту, где упоминалось его имя, а также то, что Филипп Брамли сражался за свободу. Памятник несколько раз оскверняли противники войны, поливая краской и скандируя антивоенные лозунги. Затем его всегда отмывали местные волонтеры, которые были убеждены, что Брамли действительно сражался за их свободу.